Солдат швырнул рюкзак в кучу к разгрузке и остальному барахлу. Не открыл. Либо было лень, либо протокол требовал сначала идентификации. Я очень надеялся на второе. Лень имеет привычку заканчиваться в самый неподходящий момент.
— Ева, — мысленно позвал я. — Ты на связи?
— Я всегда на связи, Кучер. Хотя, учитывая частоту, с которой ты попадаешь в неприятности, я начинаю задумываться о профессиональном выгорании.
— Что фиксируешь?
— Периметр базы «Восток-4». Охранный контур класса «Б», сканеры биосигнатур, подавление беспилотников. Мы внутри зоны покрытия стационарной сети. Я получила доступ к локальному навигационному узлу.
— Хорошие новости?
— Ты жив.
— А плохие?
— Всё остальное.
Подошёл офицер. Лейтенант.
Я определил звание по привычке, считав нашивки периферийным зрением, пока он ещё был в пяти шагах. Молодой, лет тридцати по земным меркам, хотя здесь это ничего не значило.
Лицо усталое, злое, с тем характерным выражением человека, которого подняли среди ночи ради очередного идиота на расстрелянном пикапе. Под глазами тени, скулы заострились от недосыпа, губы сжаты в тонкую линию, за которой пряталось раздражение. В руках он держал планшет в армейском противоударном чехле.
Он остановился передо мной, посмотрел сверху вниз. Я посмотрел снизу вверх. Нормальная расстановка. Привычная.
— Сканирование, — бросил он солдатам.
Мне в лицо ударил тонкий голубоватый луч. Сетчатка. Я моргнул, но не отвернулся. Потом лейтенант зашёл за спину, и я почувствовал, как к затылку прижалось что-то холодное и плоское.
Датчик нейрочипа. Лёгкая вибрация прошла от основания черепа вверх, через темя, отозвалась зудом за глазами. Стандартная процедура биометрической идентификации аватара. Серийный номер, нейроматрица оператора, дата загрузки, статус контракта. Вся жизнь в одном коде на затылке.
Лейтенант вернулся в поле зрения. Смотрел на экран планшета. Лицо его менялось медленно. Усталое раздражение сначала сменилось недоумением, потом хмуростью, потом чем-то похожим на злость, но другого сорта. Злостью человека, который не понимает, что видит.
Он ударил ладонью по планшету. Не сильно, привычным жестом, каким бьют по барахлящей технике. Снова поднёс датчик к моему затылку. Снова вибрация. Снова экран.
— Что за херня… — пробормотал он. Потом громче, в рацию на плече: — База, дайте подтверждение по Ай-Ди 89−44-Корсак.
Рация зашипела. Пауза была длинной, секунд десять. Потом женский голос, ровный, дежурный:
— Корсак Р. А., аватар серии «Трактор», инженерная модификация. Заявлен на загрузку четырнадцатого числа. Статус: не переместился. В системе числится как нераспределённый актив.
Лейтенант посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Между нами повисло то неловкое молчание, которое бывает, когда действительность не желает соответствовать документации.
— Ты кто такой, мужик? — спросил он медленно, будто подбирая слова. — Зомби? Или хакнул чип мертвеца?
— Я Роман Корсак, — сказал я. — Живой. Ваша база врёт. Я очнулся в лесу, в разбитой капсуле, без связи и снаряжения. И без малейшего представления о том, почему ваш компьютер считает, что меня не существует.
Он молчал, разглядывая меня. Оценивал. Не верил, но и отмахнуться не мог. Биометрия совпала, иначе планшет не выдал бы имя.
Но не совпадал статус. А это уже не его уровень ответственности.
— Товарищ лейтенант, — подал голос один из солдат, тот, что стоял справа. Молодой, голос чуть ломкий, с тем услужливым энтузиазмом, который бывает у людей, знающих что-то, чего не знает начальство. — Так это ж тот инженерный авик. Тот глюкнутый. С седьмой партии. Мы его списали пару недель назад. Ну может три.
Лейтенант повернулся к нему:
— И ты это только сейчас вспомнил?
— Так точно.
— Замечательно.
Лейтенант убрал планшет. На лице проступило то выражение, которое я хорошо знал по тридцати годам армейской службы. Выражение человека, который решил не думать. Думать будет кто-нибудь с большим количеством звёзд на погонах и меньшим количеством здравого смысла.
— В обезьянник, — сказал он. — До выяснения. Зверя в клетку, в тех-зону. Пусть яйцеголовые завтра разбираются.
— Мои вещи… — начал я.
— Будут на складе. Всё по описи, — он уже отвернулся, потерял ко мне интерес. — Двигай.
Меня подняли за шиворот, развернули к воротам. Я шёл, не сопротивляясь, потому что сопротивляться было нечему. Формально всё правильно.
Неидентифицированный аватар на расстрелянной машине, ночью, без документов, с мёртвой рукой и диким троодоном в кабине. Я бы на месте лейтенанта тоже посадил себя в обезьянник. И думать бы не стал.
За спиной раздался визг. Тонкий, протяжный, сходящий на хрип. Шнурок. Я обернулся через плечо, насколько позволяли руки конвоиров. Увидел, как его ведут, связанного, покачивающегося на шесте, в противоположную сторону, за ряд сборных контейнеров с маркировкой «ТЗ-04». Техническая зона.
Я отвернулся и пошёл дальше.
Обезьянник оказался именно тем, чем я ожидал его увидеть.
Бетонная коробка метров пять на четыре, с потолком, до которого можно дотянуться рукой. Одна лампочка, вкрученная в жестяной плафон за решёткой, давала тусклый желтоватый свет, в котором всё выглядело одинаково больным.
Стены были покрыты какой-то серой штукатуркой, влажной даже на взгляд, с разводами, природу которых я предпочёл не исследовать. Три двухъярусные нары из стальных труб, привинченные к полу и стене, на каждой полосатые матрасы. В углу дырка в бетоне, прикрытая ржавой решёткой, назначение очевидное, запах подтверждающий.
Пахло мочой, хлоркой и чем-то кислым, застарелым, въевшимся в стены, что не вытравить ни одной дезинфекцией в мире. Запах казёнщины.
Он одинаковый на всех планетах, во все эпохи, в любой армии. Бетон, хлорка и тоска.
Я стоял у порога, грязный с головы до ног, с мёртвой рукой, примотанной к животу, с разбитым лицом и стеклянной крошкой в волосах. Прекрасный вид для первого знакомства.
А соседей было трое.
Первый сидел на нижних нарах справа. Русский аватар. Это читалось мгновенно, как заголовок газеты. Широкое, мятое лицо, красное от загара или от чего покрепче. Короткая щетина, мешки под глазами, волосы торчком.
Он сидел, привалившись к стене, обхватив руками колени, и смотрел на меня с тем мутным выражением, которое бывает у человека, переживающего утро после вечера, хотя по местному времени был вечер. Похмелье на Терра-Прайм, видимо, не подчинялось земным биоритмам.
Второй был американец. Я определил по лицу, по посадке, по тому, как он двигался. Скулы широкие, но другой лепки, загорелая кожа, светлые глаза. Под левым глазом наливался фингал, дня два, не меньше, судя по цвету, от зелёного к жёлтому.
Он сидел в углу в позе человека, который ждёт чего-то и не верит, что дождётся. Наёмник. Битый жизнью, это было видно по рукам, по шрамам на костяшках, по манере щурить глаза.
Но как только дверь начала закрываться, американец вскочил. Рванул к проёму, оттолкнув меня плечом, и с горячностью затараторил на английском, быстро, сбивчиво, с нарастающей громкостью.
Что-то про права, закон, консультации и… матерное. Конвойные посмотрели на него, как на муху, которая бьётся о стекло. Меня толкнули внутрь, и дверь захлопнулась перед его носом. Американец ударил кулаком по металлу, один раз, звонко, потом замолчал и отошёл обратно в свой угол.
Третий. Китаец. Сидел на полу между нарами, в позе лотоса, спина прямая, руки на коленях, глаза закрыты. Я не был уверен, что он вообще заметил моё появление. Или открытие двери. Или стрельбу снаружи.
Худой, жилистый, с коротко стрижеными волосами и лицом, возраст которого было невозможно определить. Ему могло быть тридцать, могло быть пятьдесят.
Аватары вообще плохо подходили для определения возраста, но этот, казалось, был вырезан из камня, который не стареет. Тем более я сам помолодел. Так что возраст сознания определить было нельзя. Только то, сколько это сознание находится на Терра-Прайм.
